Андрей Максимов

член Академии Российского телевидения, писатель, режиссёр

Про Берковского я сначала узнал, что он — классик. Это было где‑то в 1974—75‑м году на последней волне старого КСП. Тогда ещё толпы поющих туристов ездили в Подмосковье на слёты. Там было удивительно: огромная поляна, полная людей, и почти нет пьяных. В те времена, да и сейчас, сочетание удивительное: природа, много людей, костры и — нет водки. Ну, почти нет. Зато очень много песен. Анчаров, Окуджава, Визбор, Никитин и Берковский — классики. В одном ряду. Последние двое иногда приезжали на слёты, но ближе от этого для меня не делались. Классики потому и классики, что близкими людьми не бывают.

Так думал я, шестнадцатилетний подросток.

Лет через пятнадцать я узнал, что Виктор Семёнович Берковский не только классик, но и очень хороший, тёплый человек.

На радиостанции «Эхо Москвы» я делал программу «Диалоги о любви», где с разными людьми разговаривал только про любовь. И решил позвать Берковского, совершенно грубо используя служебное положение в личных целях: хотел познакомиться с классиком.

Классик сначала показался очень строгим внешне. Впоследствии выяснялось, что он невероятно добр и мягок. Не знаю человека, который не влюбился бы в Берковского, хоть раз пообщавшись с ним.

Когда меня спрашивают, часто ли у меня начинается дружба с людьми, которые были на эфире, я всегда говорю, что этого почти не бывает, вот есть лишь несколько примеров — и всегда называю Берковского. Потому что наша с ним дружба… Во всяком случае, на дисках, которые он дарил мне, Виктор Семёнович называл меня другом… Но и при жизни его, и тем более сейчас, мне неловко называть себя другом Берковского. Сколько раз сидели за столом, сколько пили, сколько общались, — и всё же неловко. Я очень хорошо помню то первое ощущение: классик.

А началось всё после той самой передачи на «Эхе». Я помню это очень хорошо. Программа начиналась в 10:15 вечера, заканчивалась в 11. Работали мы на четырнадцатом этаже большого небоскрёба. И вот мы едем вниз четырнадцать этажей. Пока мы ехали, Виктор Семёнович стеснительно, но однозначно сказал мне, что мы обязательно должны встретиться, мы должны это сделать послезавтра и желательно у него дома… А ведь я тогда его видел первый раз в жизни! И меня это поразило до глубины души.

Как‑то нелепо говорить, что я вырос на его песнях, но это правда. Я знал, что «На далёкой Амазонке» — его песня, я помнил, что «Под музыку Вивальди» — его с Никитиным, но что «Вспомните, ребята» — тоже его, я тогда не знал, и что «Про собачку Тябу» — его, хоть эту песню я всегда пел в кругу друзей. И этот человек говорит: «Приезжайте в гости!» И не как все москвичи: мол, когда‑нибудь приезжайте, а конкретно завтра, конкретно — пить водку и есть то, что приготовила Мася.

Я тогда ещё не знал, что Мася — это его удивительная жена Маргарита, человек, который лучится добротой. И не подозревал: съесть всё, что приготовит Мася, не под силу даже мне, а я — не последний едок, уж поверьте.

Назавтра мы вместе с моей женой Ларисой оказались у Берковского дома и приготовились испытывать неловкость.

Готовились напрасно. И тогда, и потом меня всегда поражало, как Виктор Семёнович, при его‑то грозном виде строгого профессора, умел создать такую атмосферу, чтобы всем было хорошо и ловко. Рядом с ним было интересно и надёжно. Виктор Семёнович как‑то так себя вёл всегда, что, казалось, его интересуешь именно ты и именно с тобой он должен немедленно поговорить.

Встречаясь с ним потом многократно в разных компаниях, я увидел, что он ведёт так себя со всеми людьми, с которыми оказывается за столом. Если бы проводился чемпионат мира… да что там мира, Вселенной — по созданию атмосферы, Берковский был бы чемпион!

Нынче люди в основном общаются по делу, если есть какие‑то деловые точки пересечения. У нас не было. Я нагло пользовался благожелательностью Виктора Семёновича и оттаивал на наших встречах.

Впрочем, нет. Одно деловое общение всё‑таки было. Очень странное.

Я пригласил Виктора Семёновича на свою театральную премьеру. В последний момент он прийти не смог, пришла Мася. Ей спектакль понравился, и она, конечно, рассказала об этом Берковскому. Вообще это была такая семья, в которой всё всегда было общим, в том числе и впечатления.

И вот однажды звонит мне Виктор Семёнович и говорит: «Мы записываем с Галей Хомчик песню “С любимыми не расставайтесь”, не мог бы ты объяснить ей актёрскую задачу?» — «Виктор Семёнович, что ж я буду объяснять? Галя, на мой взгляд, одна из лучших из бардовских исполнительниц. Она сама классно всё это сделает, и потом — у нас с ней такие хорошие отношения, я не хочу их портить…» — «Нет, ты должен, она замечательно всё делает, но ты должен прийти».

А я никогда не ставил песню, — могу поставить монолог, диалог, но как песню поставить, не представляю. Но отказать Берковскому невозможно никогда, ни в чём.

Прочитал это замечательное стихотворение Кочеткова — там действительно есть некоторая драматургия, там есть диалог… И поехал на студию, которая по иронии судьбы находилась не где‑нибудь, а во МХАТе. Первый раз в жизни я увидел, как записывается песня. Я всегда думал, что песня записывается так, как человек поёт. А она, оказывается, записывается по фразам, и это бесконечно долго. Там были все участники проекта «Песни нашего века». ber449‑576:AberBOOK=memo 06.12.2022 18:08 Page 90 539 Я, преодолевая робость, пытался чтото объяснять Гале. Надо отдать ей должное, она меня слушала, даже делала вид, что выполняет какие‑то мои задания, хотя это было совершенно невозможно и не нужно, она прекрасно всё делала без меня.

Во время этой записи я увидел, каким Виктор Семёнович может быть жёстким — вот такой милый‑милый, но когда касалось дела… Все говорили: хороший вариант записи, а он говорил: плохой, надо ещё раз, надо двадцать раз, надо тридцать раз повторить... И все слушали его, все понимали, что надо делать так, как Берковский говорит. Но он был не начальником — он был вожаком. Он руководил, потому что имел на это право. И было видно, что к нему относятся с огромным уважением и почтением, не наигранным, а настоящим. Причём не только за песни, но и за дела, и за его человеческие качества. Ведь при всей его жёсткости он в то же время был человеком интеллигентным. Такой тип человека — уходящий, таких людей — я не могу сказать, что нет, но, к сожалению, их становится всё меньше.

И я понял, зачем он меня позвал: если есть возможность хоть чутьчуть улучшить исполнение, её надо использовать. Проект «Песни нашего века» так прозвучал ещё в немалой степени и потому, что Берковский, как и все участники проекта, ко всем песням относился как к собственным.

А однажды Виктор Семёнович очень сильно меня поддержал. Это было, когда в очередной раз закрывали «Ночной полёт». Был очередной последний выпуск. Мы надеялись, что, может быть, программа возродится, но настроение было поганенькое. Кого позвать на последний эфир? И я сказал: давайте позовём Берковского с «Песнями нашего века». Последняя передача, и я хочу, чтобы она закончилась красиво, на музыкальной, мажорной ноте. Берковский пришёл и начал говорить бог знает что: «Такая замечательная передача, ни в коем случае нельзя закрывать»… А это же прямой эфир, и я его ни о чём не просил. Я говорю: В прямом эфире «Перестаньте, что вы делаете?!» Но тут же пошли звонки, все стали подключаться. А он продолжает: «Да не может быть, да не верьте, не закроют». И он оказался прав….

Мы очень любили ходить на его концерты. Последний раз это было 1 января 2005 года. В Театре Эстрады давал концерт ансамбль «Песни нашего века». Берковский уже был очень болен, но только потом мне рассказала Мася, насколько ему физически было тяжело. Он испытывал дикую боль, и то, что этого совершенно никто не замечал, было просто подвигом с его стороны. Его так тепло встречал зал, он пел, всё было прекрасно. И при всём моём огромном уважении к людям, которые занимаются «Песнями нашего века», я понимал, что Берковский был там, конечно, центром.

Продолжались и наши бесконечные посиделки: сначала он нас пригласил, потом мы его пригласили, потом опять он… Я очень хорошо запомнил наш приезд к нему на дачу. Хорошая дача. Но по сравнению с тем, что сейчас есть у менее заслуженных, она более чем скромная. И вновь рождалось чувство, которое навсегда останется со мной: я разговариваю с классиком и одновременно с очень тёплым, милым, домашним человеком. Всё это создавало ощущение чуда.

У меня на «Ночном полёте» побывало больше тысячи человек, все они, как правило, очень знаменитые, — но я на собственном опыте убедился, что людей, с которыми вот так было бы тепло и просто, очень мало. Людей, красиво говорящих, больше, чем тех, с кем просто тепло.

Как‑то однажды он приехал к нам за город. Мы снимали часть дачи у наших знакомых, интеллигентных людей — она учёная, он учёный, а её мама — моя крёстная, детский врач, ей тогда было за восемьдесят. Я позвал Берковского, но был уверен, что он не приедет. А он приехал, и наши хозяева, все эти учёные — это же его публика!!! — они просто сошли с ума оттого, что у них на даче сам Берковский. В это время моему сыну, которому сейчас семь лет, было примерно года два. Надо было видеть и восхищаться, как Берковский общается с ребёнком.

Сначала маленький Андрюша испугался — вышел из машины такой большой, суровый человек с гитарой. Но через три минуты для ребёнка никого, кроме Берковского, не стало. Это невозможно описать, как он с ним разговаривал, что‑то ему показывал на гитаре. Ребёнок подошёл послушать, ему дали побренчать… И как‑то очень быстро я увидел, что он сидит у Берковского на коленях и уже совершенно ничего не боится. А потом Андрюша категорически не хотел идти спать, спрашивал, когда этот дядя к нам приедет ещё раз. Детей же нельзя обмануть, ребёнку человек или нравится или не нравится, он с ним хочет общаться или не хочет: заставить невозможно.

Разговаривать с ним было просто, а вот интервью брать — нелегко: он как будто стеснялся своих мыслей. Есть люди, которые готовы про что угодно разговаривать. А он: про Визбора — пожалуйста, про Никитина — ради бога, а вот когда начинаешь с ним вести в эфире всякие философские беседы или спрашивать о нём самом, — он этого стеснялся. И говорил: «Я спою, давайте я лучше спою».

Помню, как он спел «Колечко» на стихи Бродского первый раз у себя дома. Песня, по‑моему, совершенно потрясающая. Когда он закончил петь, в глазах его был такой испуг — что, может, это плохо. Так было всегда, когда он пел что‑то, чего я не слышал. И меня всегда поражало: ну, предположим, мне не понравилась песня, и что? Нет, ему важно было любое мнение. Я не знаю, то ли это признак интеллигентности, то ли признак человека, который постоянно находился в каком‑то бесконечном поиске. Впрочем, не одно ли это и то же?

А последняя наша встреча… Мы всё договаривались, и всё время чтото происходило, и встреча всё откладывалась и откладывалась. Потом он заболел, потом уехал в Америку на операцию, потом вернулся, но мы не смогли встретиться.

Потом мы позвонили ему в прямом эфире «Ночного полёта». Шли слухи, что он сильно болен, и я хотел, чтобы его почитатели услышали голос Берковского. Голос был другой: больной, тяжёлый. Каждое слово он как будто поднимал с земли и пытался добросить до слушателя… Но говорил Виктор Семёнович о том, что всё будет хорошо, и бесконечно благодарил всех, кто поддерживал его во время болезни.

А потом — панихида в Институте стали и сплавов. Я знал, что Виктор Семёнович учёный и преподает в МИСиС. Он много раз говорил, что хочет меня куда‑то свозить, показать, как сталь льют. Но только на панихиде я узнал, что человек, который написал огромное количество песен, уже ставших классикой, — оказывается, такой невероятно мощный учёный! Это было потрясением: человек умер, а мы продолжаем удивляться, узнавая о нём новое…

И я не удивлюсь, если узнаю ещё что‑то о нём, чего до сих пор не ведаю. Такие люди — бесконечны.

Про Берковского я сначала узнал, что он — классик. Это было где‑то в 1974—75‑м году на последней волне старого КСП. Тогда ещё толпы поющих туристов ездили в Подмосковье на слёты. Там было удивительно: огромная поляна, полная людей, и почти нет пьяных. В те времена, да и сейчас, сочетание удивительное: природа, много людей, костры и — нет водки. Ну, почти нет. Зато очень много песен. Анчаров, Окуджава, Визбор, Никитин и Берковский — классики. В одном ряду. Последние двое иногда приезжали на слёты, но ближе от этого для меня не делались. Классики потому и классики, что близкими людьми не бывают.

Так думал я, шестнадцатилетний подросток.

Лет через пятнадцать я узнал, что Виктор Семёнович Берковский не только классик, но и очень хороший, тёплый человек.

На радиостанции «Эхо Москвы» я делал программу «Диалоги о любви», где с разными людьми разговаривал только про любовь. И решил позвать Берковского, совершенно грубо используя служебное положение в личных целях: хотел познакомиться с классиком.

Классик сначала показался очень строгим внешне. Впоследствии выяснялось, что он невероятно добр и мягок. Не знаю человека, который не влюбился бы в Берковского, хоть раз пообщавшись с ним.

Когда меня спрашивают, часто ли у меня начинается дружба с людьми, которые были на эфире, я всегда говорю, что этого почти не бывает, вот есть лишь несколько примеров — и всегда называю Берковского. Потому что наша с ним дружба… Во всяком случае, на дисках, которые он дарил мне, Виктор Семёнович называл меня другом… Но и при жизни его, и тем более сейчас, мне неловко называть себя другом Берковского. Сколько раз сидели за столом, сколько пили, сколько общались, — и всё же неловко. Я очень хорошо помню то первое ощущение: классик.

А началось всё после той самой передачи на «Эхе». Я помню это очень хорошо. Программа начиналась в 10:15 вечера, заканчивалась в 11. Работали мы на четырнадцатом этаже большого небоскрёба. И вот мы едем вниз четырнадцать этажей. Пока мы ехали, Виктор Семёнович стеснительно, но однозначно сказал мне, что мы обязательно должны встретиться, мы должны это сделать послезавтра и желательно у него дома… А ведь я тогда его видел первый раз в жизни! И меня это поразило до глубины души.

Как‑то нелепо говорить, что я вырос на его песнях, но это правда. Я знал, что «На далёкой Амазонке» — его песня, я помнил, что «Под музыку Вивальди» — его с Никитиным, но что «Вспомните, ребята» — тоже его, я тогда не знал, и что «Про собачку Тябу» — его, хоть эту песню я всегда пел в кругу друзей. И этот человек говорит: «Приезжайте в гости!» И не как все москвичи: мол, когда‑нибудь приезжайте, а конкретно завтра, конкретно — пить водку и есть то, что приготовила Мася.

Я тогда ещё не знал, что Мася — это его удивительная жена Маргарита, человек, который лучится добротой. И не подозревал: съесть всё, что приготовит Мася, не под силу даже мне, а я — не последний едок, уж поверьте.

Назавтра мы вместе с моей женой Ларисой оказались у Берковского дома и приготовились испытывать неловкость.

Готовились напрасно. И тогда, и потом меня всегда поражало, как Виктор Семёнович, при его‑то грозном виде строгого профессора, умел создать такую атмосферу, чтобы всем было хорошо и ловко. Рядом с ним было интересно и надёжно. Виктор Семёнович как‑то так себя вёл всегда, что, казалось, его интересуешь именно ты и именно с тобой он должен немедленно поговорить.

Встречаясь с ним потом многократно в разных компаниях, я увидел, что он ведёт так себя со всеми людьми, с которыми оказывается за столом. Если бы проводился чемпионат мира… да что там мира, Вселенной — по созданию атмосферы, Берковский был бы чемпион!

Нынче люди в основном общаются по делу, если есть какие‑то деловые точки пересечения. У нас не было. Я нагло пользовался благожелательностью Виктора Семёновича и оттаивал на наших встречах.

Впрочем, нет. Одно деловое общение всё‑таки было. Очень странное.

Я пригласил Виктора Семёновича на свою театральную премьеру. В последний момент он прийти не смог, пришла Мася. Ей спектакль понравился, и она, конечно, рассказала об этом Берковскому. Вообще это была такая семья, в которой всё всегда было общим, в том числе и впечатления.

И вот однажды звонит мне Виктор Семёнович и говорит: «Мы записываем с Галей Хомчик песню “С любимыми не расставайтесь”, не мог бы ты объяснить ей актёрскую задачу?» — «Виктор Семёнович, что ж я буду объяснять? Галя, на мой взгляд, одна из лучших из бардовских исполнительниц. Она сама классно всё это сделает, и потом — у нас с ней такие хорошие отношения, я не хочу их портить…» — «Нет, ты должен, она замечательно всё делает, но ты должен прийти».

А я никогда не ставил песню, — могу поставить монолог, диалог, но как песню поставить, не представляю. Но отказать Берковскому невозможно никогда, ни в чём.

Прочитал это замечательное стихотворение Кочеткова — там действительно есть некоторая драматургия, там есть диалог… И поехал на студию, которая по иронии судьбы находилась не где‑нибудь, а во МХАТе. Первый раз в жизни я увидел, как записывается песня. Я всегда думал, что песня записывается так, как человек поёт. А она, оказывается, записывается по фразам, и это бесконечно долго. Там были все участники проекта «Песни нашего века». ber449‑576:AberBOOK=memo 06.12.2022 18:08 Page 90 539 Я, преодолевая робость, пытался чтото объяснять Гале. Надо отдать ей должное, она меня слушала, даже делала вид, что выполняет какие‑то мои задания, хотя это было совершенно невозможно и не нужно, она прекрасно всё делала без меня.

Во время этой записи я увидел, каким Виктор Семёнович может быть жёстким — вот такой милый‑милый, но когда касалось дела… Все говорили: хороший вариант записи, а он говорил: плохой, надо ещё раз, надо двадцать раз, надо тридцать раз повторить... И все слушали его, все понимали, что надо делать так, как Берковский говорит. Но он был не начальником — он был вожаком. Он руководил, потому что имел на это право. И было видно, что к нему относятся с огромным уважением и почтением, не наигранным, а настоящим. Причём не только за песни, но и за дела, и за его человеческие качества. Ведь при всей его жёсткости он в то же время был человеком интеллигентным. Такой тип человека — уходящий, таких людей — я не могу сказать, что нет, но, к сожалению, их становится всё меньше.

И я понял, зачем он меня позвал: если есть возможность хоть чутьчуть улучшить исполнение, её надо использовать. Проект «Песни нашего века» так прозвучал ещё в немалой степени и потому, что Берковский, как и все участники проекта, ко всем песням относился как к собственным.

А однажды Виктор Семёнович очень сильно меня поддержал. Это было, когда в очередной раз закрывали «Ночной полёт». Был очередной последний выпуск. Мы надеялись, что, может быть, программа возродится, но настроение было поганенькое. Кого позвать на последний эфир? И я сказал: давайте позовём Берковского с «Песнями нашего века». Последняя передача, и я хочу, чтобы она закончилась красиво, на музыкальной, мажорной ноте. Берковский пришёл и начал говорить бог знает что: «Такая замечательная передача, ни в коем случае нельзя закрывать»… А это же прямой эфир, и я его ни о чём не просил. Я говорю: В прямом эфире «Перестаньте, что вы делаете?!» Но тут же пошли звонки, все стали подключаться. А он продолжает: «Да не может быть, да не верьте, не закроют». И он оказался прав….

Мы очень любили ходить на его концерты. Последний раз это было 1 января 2005 года. В Театре Эстрады давал концерт ансамбль «Песни нашего века». Берковский уже был очень болен, но только потом мне рассказала Мася, насколько ему физически было тяжело. Он испытывал дикую боль, и то, что этого совершенно никто не замечал, было просто подвигом с его стороны. Его так тепло встречал зал, он пел, всё было прекрасно. И при всём моём огромном уважении к людям, которые занимаются «Песнями нашего века», я понимал, что Берковский был там, конечно, центром.

Продолжались и наши бесконечные посиделки: сначала он нас пригласил, потом мы его пригласили, потом опять он… Я очень хорошо запомнил наш приезд к нему на дачу. Хорошая дача. Но по сравнению с тем, что сейчас есть у менее заслуженных, она более чем скромная. И вновь рождалось чувство, которое навсегда останется со мной: я разговариваю с классиком и одновременно с очень тёплым, милым, домашним человеком. Всё это создавало ощущение чуда.

У меня на «Ночном полёте» побывало больше тысячи человек, все они, как правило, очень знаменитые, — но я на собственном опыте убедился, что людей, с которыми вот так было бы тепло и просто, очень мало. Людей, красиво говорящих, больше, чем тех, с кем просто тепло.

Как‑то однажды он приехал к нам за город. Мы снимали часть дачи у наших знакомых, интеллигентных людей — она учёная, он учёный, а её мама — моя крёстная, детский врач, ей тогда было за восемьдесят. Я позвал Берковского, но был уверен, что он не приедет. А он приехал, и наши хозяева, все эти учёные — это же его публика!!! — они просто сошли с ума оттого, что у них на даче сам Берковский. В это время моему сыну, которому сейчас семь лет, было примерно года два. Надо было видеть и восхищаться, как Берковский общается с ребёнком.

Сначала маленький Андрюша испугался — вышел из машины такой большой, суровый человек с гитарой. Но через три минуты для ребёнка никого, кроме Берковского, не стало. Это невозможно описать, как он с ним разговаривал, что‑то ему показывал на гитаре. Ребёнок подошёл послушать, ему дали побренчать… И как‑то очень быстро я увидел, что он сидит у Берковского на коленях и уже совершенно ничего не боится. А потом Андрюша категорически не хотел идти спать, спрашивал, когда этот дядя к нам приедет ещё раз. Детей же нельзя обмануть, ребёнку человек или нравится или не нравится, он с ним хочет общаться или не хочет: заставить невозможно.

Разговаривать с ним было просто, а вот интервью брать — нелегко: он как будто стеснялся своих мыслей. Есть люди, которые готовы про что угодно разговаривать. А он: про Визбора — пожалуйста, про Никитина — ради бога, а вот когда начинаешь с ним вести в эфире всякие философские беседы или спрашивать о нём самом, — он этого стеснялся. И говорил: «Я спою, давайте я лучше спою».

Помню, как он спел «Колечко» на стихи Бродского первый раз у себя дома. Песня, по‑моему, совершенно потрясающая. Когда он закончил петь, в глазах его был такой испуг — что, может, это плохо. Так было всегда, когда он пел что‑то, чего я не слышал. И меня всегда поражало: ну, предположим, мне не понравилась песня, и что? Нет, ему важно было любое мнение. Я не знаю, то ли это признак интеллигентности, то ли признак человека, который постоянно находился в каком‑то бесконечном поиске. Впрочем, не одно ли это и то же?

А последняя наша встреча… Мы всё договаривались, и всё время чтото происходило, и встреча всё откладывалась и откладывалась. Потом он заболел, потом уехал в Америку на операцию, потом вернулся, но мы не смогли встретиться.

Потом мы позвонили ему в прямом эфире «Ночного полёта». Шли слухи, что он сильно болен, и я хотел, чтобы его почитатели услышали голос Берковского. Голос был другой: больной, тяжёлый. Каждое слово он как будто поднимал с земли и пытался добросить до слушателя… Но говорил Виктор Семёнович о том, что всё будет хорошо, и бесконечно благодарил всех, кто поддерживал его во время болезни.

А потом — панихида в Институте стали и сплавов. Я знал, что Виктор Семёнович учёный и преподает в МИСиС. Он много раз говорил, что хочет меня куда‑то свозить, показать, как сталь льют. Но только на панихиде я узнал, что человек, который написал огромное количество песен, уже ставших классикой, — оказывается, такой невероятно мощный учёный! Это было потрясением: человек умер, а мы продолжаем удивляться, узнавая о нём новое…

И я не удивлюсь, если узнаю ещё что‑то о нём, чего до сих пор не ведаю. Такие люди — бесконечны.